Жизнь и деятельность выдающегося русского полководца, героя Плевны и Шипки: М.Д. Скобелева

Слабое утешение Скобелеву доставило  то, что при штурме 18 июля сводный  казачий отряд, которым он командовал, продвинулся вперед дальше соседей, а при общем отступлении отошел назад в полном порядке. В промежутке между вторым и третьим штурмами он предложил захватить Ловчу – важный узел дорог, ведущих к Плевне. «Белый генерал» фактически руководил действиями русского отряда, взявшего Ловчу, поскольку начальник отряда, князь Имеретинский, полностью доверил ему проведение атаки.

Перед третьим штурмом Плевны в конце августа Скобелеву были поручены в командование части 2-й пехотной дивизии и 3-й стрелковой бригады. Проявив огромную энергию и поставив всех на ноги, он и его начальник штаба А.Куропаткин привели свои войска в максимально боеготовое состояние. В день штурма Скобелев, как всегда на белом коне и в белой одежде, возглавил действия своего отряда на левом фланге наступавших войск. Его отряд шел в бой с музыкой и барабанным боем. После жестоких схваток с противником он овладел двумя турецкими редутами и прорвался к Плевне. Но в центре и на правом фланге неприятеля сломить не удалось, и русские войска получили команду на отход.

Этот бой под Плевной  принес Скобелеву больше славы и  сделал его имя более известным  всей России, чем все предыдущие его успехи. Александр II, находившийся под Плевной, наградил 34-летнего  военачальника чином генерал-лейтенанта и орденом святого Станислава 1-й степени.

Резкий рост популярности Скобелева во многом объяснялся неординарностью  его личности и умением завоевать  сердца солдат. Своим святым долгом он считал заботу о подчиненных, которых  он обеспечивал горячей пищей  в любых условиях боевой обстановки. Искренними и эмоциональными патриотическими лозунгами и живым обращением к войскам бесстрашный генерал воздействовал на них, как никто другой. Его сподвижник и бессменный начальник штаба Куропаткин вспоминал: «В день боя Скобелев каждый раз представлялся войскам особенно радостным, веселым, симпатичным... Солдаты и офицеры с доверием смотрели на его воинственную красивую фигуру, любовались им, радостно приветствовали его и от всего сердца отвечали ему «рады стараться» на его пожелания, чтобы они были молодцами в предстоящем деле».

В октябре 1877 года Михаил Дмитриевич принял под Плевной в  командование 16-ю пехотную дивизию. Три полка этой дивизии уже  находились под его началом: Казанский  – под Ловчей, Владимирский и  Суздальский – при штурмах  Плевны. В период полного окружения и блокады города он привел в порядок свою дивизию, расстроенную большими потерями в предыдущих боях. После капитуляции Плевны, не выдержавшей блокады, Скобелев принял участие в зимнем переходе русских войск через Балканы. В его приказе перед выступлением в горы говорилось: «Нам предстоит трудный подвиг, достойный испытанной славы русских знамен: сегодня мы начинаем переходить через Балканы с артиллерией, без дорог, пробивая себе путь, в виду неприятеля, через глубокие снеговые сугробы. Не забывайте, братцы, что нам вверена честь Отечества. Дело наше святое!»

В составе Центрального отряда генерала Ф.Радецкого Скобелев со своей дивизией и присоединенными  к ней силами преодолел Иметлийский  перевал, справа от Шипки, и утром 28 декабря пришел на помощь колонне Н.Святополк-Мирского, обошедшей Шипку слева и вступившей в сражение с турками у Шейново. Атака колонны Скобелева, произведенная почти с ходу, без подготовки, но по всем правилам военного искусства, закончилась окружением турецкого корпуса Вессель-паши. Турецкий военачальник сдал русскому генералу свою саблю. За эту победу Скобелев был награжден третьей золотой шпагой с надписью: «За храбрость», хотя, по мнению многих, заслуживал большего.

Обходя позиции турок, Скобелев бросил: «Мерзавцы!»

– Кто мерзавцы? –  удивились его спутники.

– Разве можно было сдать такую позицию?

– Да и защищать нельзя, обошли кругом.

– Защищать нельзя, драться  можно, умереть должно, – заключил Скобелев.

При этом генерал, на редкость беспощадный в бою, признававший в решающих случаях только штыковую, без единого выстрела атаку, чтоб видеть врага лицом к лицу, учил своих солдат в победные дни: «Бей врага без милости, пока он оружие в руках держит. Но как только сдался он, амину запросил, пленным стал – друг он и брат тебе. Сам не доешь, ему дай. Ему нужнее. Он такой же солдат как ты, только в несчастье».

В начале 1878 года Михаил Дмитриевич был подчинен начальнику Западного отряда генералу И.Гурко и, возглавив авангардный корпус, обеспечил занятие Адрианополя (Эдирне). После непродолжительного отдыха его корпус выступил на Стамбул (Константинополь) , 17 января ворвался в Чорлу, что в 80 километрах от турецкой столицы. Обессилевшая Турция запросила мир. Подписанный в Сан-Стефано мирный договор был вполне выгоден для России и балканских народов, но через полгода под давлением европейских держав он был пересмотрен в Берлине, что вызвало резко отрицательную реакцию Скобелева.

К концу 70-х обострилась  борьба России и Англии за влияние  в Средней Азии, и в 1880 году Александр II поручил Скобелеву возглавить экспедицию русских войск в ахалтекинский оазис Туркменистана. Главной целью похода стало овладение крепостью Геок-Тепе (в 45 километрах северо-западнее Ашхабада) – основной опорной базой текинцев.

После пятимесячной борьбы с песками и мужественными текинцами 13-тысячный отряд Скобелева подошел к Геок-Тепе, и 12 января после штурма крепость пала. Затем был занят Ашхабад, к России были присоединены и другие районы Туркмении. По случаю успешного завершения экспедиции Александр II произвел Скобелева в генералы от инфантерии и наградил орденом святого Георгия 2-й степени.  

«ОН НАШ, ОН РУССКИЙ»

Вступивший в марте 1881 года на престол  Александр III настороженно отнесся  к громкой славе «Белого генерала». В свою очередь, Скобелев не стремился завоевать доверие нового царя и позволял себе говорить все, что он думал о царствующем доме, о политике России и ее взаимоотношениях с западными державами. Увлеченный идеями славянизма, православия и подъема национального самосознания, он неоднократно и публично заявлял об опасности, грозящей России с запада, чем вызвал переполох в Европе. Особенно резко генерал высказывался о Германии, «тевтонах». В марте и апреле 1882 года Скобелев имел две аудиенции у царя, и хотя содержание их бесед оставалось неизвестным, по свидетельству очевидцев, Александр III стал относиться к генералу терпимее. Скобелев писал своему другу генералу Куропаткину: «Если будут ругать, не очень верьте, стою за правду и за Армию и никого не боюсь».

Мировоззрение Михаила Скобелева сформировалось за несколько лет до конца его жизни. Уже в конце войны на Балканах он говорил: «Мой символ краток: любовь к Отечеству; наука и славянство. На этих китах мы построим такую политическую силу, что нам не будут страшны ни враги, ни друзья! И нечего думать о брюхе, ради этих великих целей принесем все жертвы». Именно в последние годы жизни генерал сблизился со славянофилами и особенно И.С. Аксаковым, который немало влияние оказал на него, что было замечено современниками. «Бедный человек Иван Сергеевич, – говорил Н.Н. Обручев, бывало покойного Михаила Дмитриевича Скобелева убеждаешь, урезониваешь. Ну, вот, кажется, человек совсем успокоился. А он поедет в Москву, к Аксакову, и возвращается оттуда бешеный».

Но нельзя говорить, что  Скобелев целиком поддавался интеллектуальному давлению Аксакова и других теоретиков славянофильства. Все же он был европейцем и не разделял отрицательного отношения даже Аксакова к петровским реформам, западноевропейскому парламентаризму. Он был сторонником конституционного проекта Лорис-Меликова – к нему он обратился в период тяжелых раздумий после оскорбительной аудиенции в Зимнем дворце. С Аксаковым и славянофилами его сближали общие взгляды на внешнюю политику России, которую все они считали непатриотической, зависимой от внешнего влияния. Это убеждение сложилось у Скобелева после Берлинского конгресса, где России-победительнице государственные мужи не воевавших европейских держав продиктовали свои условия. Скобелев был горячим сторонником освобождения и объединения славянских народов, но во все без жесткого диктата со стороны России.

Следует заметить, что  его отношения к славянству было романтически-альтруистическим, схожим с позицией Ф.М. Достоевского. В своем «Дневнике писателя» он писал о взятии Геок-тепе Скобелевым: «Да здравствует победа у Геок-тепе! Да здравствует Скобелев и его солдатики, и вечная память «выбывшим из списка» богатырям! Мы в наши списки их занесем».

Такая оценка Достоевского была для Скобелева немалой ценностью. И не менее ценным и созвучным с его мироощущением было предвидение писателя относительно роли России в мире.

Писатель-пророк Федор  Михайлович Достоевский так писал  об этом:

«По внутреннему убеждению моему, самому полному и непреодолимому, – не будет у России, и никогда не было, таких ненавистников и клеветников и даже явных врагов, как все эти славянские племена, чуть только их Россия освободит, а Европа согласится признать их освобожденными!.. Даже о турках станут говорить с большим уважением, чем о России; они будут заискивать перед европейскими государствами, будут клеветать на Россию, сплетничать на нее и интриговать на нее… Особенно приятно для освобожденных славян высказываться и трубить на вес свет, что они племена образованные, способные к самой высшей европейской культуре, тогда как Россия – страна варварская, мрачной северный колосс, даже не чисто славянской крови, гонитель и ненавистник европейской цивилизации…

Между собой эти землицы  будут вечно ссориться, вечно  друг другу завидовать и друг против друга интриговать. Разумеется, в минуту какой-нибудь серьезной беды они все непременно обратятся к России за помощью…

России надолго достанется тоска и забота мирить их, вразумлять их и даже, может быть, обнажать за них меч при случае. Разумеется, сейчас же представляется вопрос: в чем же тут выгода России, из-за чего Россия билась за них сто лет, жертвовала кровью своей, силами, деньгами? Неужто из-за того, чтобы пожать столько маленькой, смешной ненависти и неблагодарности?.. Для того, чтоб жить высшей жизнью, великой жизнью, светить миру великой, бескорыстной и чистой идеей, воплотить и создать, в конце концов, великий и мощный организм братского союза племен, создать этот организм не политическим насилием, не мечом, а убеждением, примером, любовью, бескорыстием, светом; вознести, наконец, всех малых сих до себя и до поднятия ими материнского ее признания – вот цель России, вот и выгода ее, если хотите. Если нации не будут жить высшими, бескорыстными идеями высшими целями служения человечеству, а только будут служить своим «интересам», то погибнут эти нации, несомненно, окоченеют, обессилят и умрут. А выше целей нет, как те, которые поставить перед собой Россия, служа славянам, бескорыстно и не требуя от них благодарности, служа их нравственному (а не политическому лишь) воссоединению в великое целое».

…Начальник Скобелевского  штаба Михаил Духонин позже вспоминал, как однажды застал своего командира  в крайне тяжелом расположении духа. «Умирать пора, – говорил Скобелев. – Один человек не может сделать  более того, что ему под силу... Я дошел до убеждения, что всё на свете ложь, ложь и ложь. Всё это – слава, и весь этот блеск – ложь. Разве в этом истинное счастье? Сколько убитых, раненых, страдальцев, разоренных». Белый генерал тяжело переживал за тех воинов, которые сложили головы в боях. Имея в виду своих недругов, Скобелев восклицал: «Они думают, что нет ничего лучше, как вести за собой войска под огонь, на смерть. Нет, если бы они увидели меня в бессонные ночи. Если б могли заглянуть, что творится у меня в душе. Иной раз самому смерти хочется, – так жутко, страшно, так больно за эти осмысленные жертвы».

Менее двух месяцев после  этого разговора прожил генерал. Он умер при очень странных обстоятельствах  в московской гостинице «Дюссо». Официально был зарегистрирован  «паралич сердца». Но по Первопрестольной ходили слухи: одни предполагали, что его отравили агенты Бисмарка, другие считали это политическим убийством, третьи видели за этим любовную интригу. И до сих пор тайна его смерти остается тайной за семью печатями...

Генерал Скобелев неоднократно говорил своим подчиненным, что своей славой, да и всей жизнью он обязан русскому солдату. Он и вправду их уважал, и те платили ему тем же. Рассказывают сотни историй, как во время переходов он спешивался и шел вместе со своей пехотой, как радел о солдатской кухне, о снабжении войск, как в случае нужды раздавал деньги не только однополчанам-офицерам, но и рядовым.

Мужики, недавние крестьяне, почитали его за своего. «Он наш, он русский, – говорили они. – У  него прадед еще землю пахал. Когда другие с нами говорят, мы не понимаем, а когда он – завсегда понимаем».

Таким он и был, понятным, кристально ясным русским человеком. Его судьба, его поступки, легенды  и байки о нем поражают исключительной цельностью и внятностью. Если в  нашей истории кто-то и создал законченный, архетипический, нигде не раздваивающийся образ патриота – то это Скобелев.

...Похороны Скобелева  вылились в грандиозную народную  демонстрацию.

Хитрово говорил: «Мы  хороним свое знамя». Ему вторили  солдаты: «Послужил ты нашей матушке России. Орел ты наш!»

От церкви Трех Святителей до вокзала гроб несли на руках. Вдоль  всего движения траурного поезда, до самой родины Скобелева – села Спасского, к железной дороге выходили крестьяне со священниками, – выходили целыми деревнями, городками с хоругвями и знаменами.

«Это у нас было бы невозможно», – сказал тогда потрясенный  корреспондент лондонской «Таймс»  Чарльз Марвин.

«И у нас было бы невозможно, – отвечал ему кто-то из русских коллег, – никак невозможно, когда б не Скобелев».

…Как известно, история не имеет  сослагательного наклонения. Пустое занятие – выстраивать ход  событий, исходя из предпосылки, что  тот или иной активный участник исторического  процесса не ушел бы из жизни в расцвете лет, а прожил бы еще долгие годы и отдал бы все неистраченные силы на благо своей Родины и своего народа. Однако трагическая смерть 38-летнего генерала Скобелева, которому и друзья, и противники предсказывали блестящее будущее, была такой внезапной и ошеломительной, что в последующие годы, особенно в период неудач, преследовавших нашу армию и флот в ходе русско-японской войны, многие восклицали: «Ах, если был бы сегодня жив Скобелев!»