Жизнь и творчество Микеланджело Буанаротти

Никто не догадался предложить то же самое на заседании, созванном прошлым месяцем Попечительским советом собора. На нем мнения резко разделились. Одни советовали установить статую в лоджии Ланци *, другие называли место перед собором Санта Мария дель Фьоре или во внутреннем дворике дворца Синьории, где, кстати, стоит другой Давид * — работы Донателло. Иные вовсе указывали на самые укромные уголки города. Для Козимо Росселли и Боттичелли любое из первых трех названных мест было приемлемым; Джульяно да Сангалло ратовал за центральный пролет лоджии Ланци, считая, что лучшего места для статуи не сыскать. С его мнением согласились Леонардо да Винчи и Пьеро ди Козимо.

В тот день я терпеливо  выслушал всех. Правда, был момент, когда  я чуть было не взорвался, но вовремя  спохватился и заставил себя сдержаться. Под конец обсуждения я решил изложить собственные соображения. Но едва я заговорил о центре площади Синьории, как все разом разинули рты от изумления, а иные восприняли мои слова чуть ли не как личное оскорбление. Посыпались возгласы, что я слишком многого желаю, что это неслыханная наглость... Тогда я предложил отодвинуть в сторону статую Юдифи. Но тут уж началось совсем невообразимое. Около десятка ревностных поклонников Донателло повскакали со своих мест и заорали благим матом, требуя, чтобы Юдифь осталась на прежнем месте; другие кричали, что не позволят оскорблять память великого мастера (которого, кстати, я очень ценю). Словом, красивых фраз было произнесено немало. Других идей у меня не было, а по последнему предложению, которое мне не менее дорого, чем первое, вступать в дальнейшие споры не хотелось. Зато уж все наговорились до хрипоты.

Перевозка Давида, длившаяся  четыре дня, благополучно завершилась. Я следил за ней с замиранием сердца, то и дело опасаясь, что мои недруги  совершат очередную пакость. Несмотря на выставленную охрану, те же ночные налетчики, которым, видимо, неплохо заплатили, не раз пытались швырять камнями. Некоторых схватили на месте преступления и препроводили в городскую тюрьму.

Теперь, когда статуи нет более в мастерской, меня не покидает ощущение пустоты и одиночества. Постоянно чего-то недостает, словно самый близкий друг покинул меня навсегда. А ведь Давид неподалеку — стоит себе около Юдифи. Упрятанный в деревянный кожух, он сокрыт пока от посторонних глаз, занимая то же вертикальное положение, что и позволило без особого риска протащить его по улицам города. Я могу навещать его на новом месте, когда захочу.

Помню, как, взявшись в  Риме за «Пьета», я отказался от античной формы и отвернулся от традиций прошлого. А теперь хочется верить, что в Давиде мне удалось передать надежды и чаяния нового века, а может быть, даже открыть новый путь в искусстве ваяния. Ведь в ту пору «Пьета» представляла собой выражение моего робкого мужания, любви к мрамору и желания добиться в скульптуре того, что удалось одним только ломбардским мастерам, работавшим тогда в Риме; я стремился также доказать, что не уступаю им в мастерстве. Берясь высекать Давида, я уже переболел былыми заботами и волнениями, полностью отрешившись от всего, что не имело прямого отношения к искусству. И подспорьем в этом мне служили выразительные средства, никем дотоле не используемые, которые с наибольшей силой позволили передать человеческий идеал.

При работе над Давидом  все мои помыслы неизменно  были направлены к тому, чтобы сотворить  человека — юношу, вышедшего из нашей повседневной жизни. В нем не должно быть ничего божественного, и его обуревают свойственные всем нам чувства и желания. Вот почему цель для него ясна и он знает, кого должен поразить. Давид не устремляет взоры к небу и в упор смотрит на врага. Ему не до улыбок. Он собран, полностью осознавая, какая смертельная опасность нависла над его жизнью.

Мой герой станет близок и понятен любому человеку — будь то флорентиец или чужестранец. Всяк почувствует в нем частицу  самого себя, ибо всем людям присуще чувство борьбы за жизнь, стремление к победе и самоутверждению. В минуту смертельной опасности он сдержан и осторожен. Его лицо не искажено криком, он не распаляется страстью и не корчится в неимоверных усилиях. Давид твердо стоит на земле и сжимает камень... Он внушает веру.

Меня до сих пор  не покидает ощущение, что за Давидом  следуют толпы страждущих и верящих  в него людей. Работая над ним, я окончательно понял, что любой  отход от человеческих идеалов в  угоду задач, недоступных пониманию современников, не может привести к настоящему искусству и общению с ближним. Страстно желаю, чтобы мой Давид подхлестнул молодых, укрепив в них веру в искусство, как это однажды произошло со мной, когда я впервые увидел живопись Мазаччо.

Мой картон вызывает раздражение и неудовольствие все тех же противников «наготы», которые в свое время ополчились против Давида. Этим господам хотелось бы прикрыть фиговым листком орудие моего героя. Пусть их распаляются в своем ханжестве ревнители морали обоего пола. А я все же должен заметить здесь, что Флоренция не видывала доселе подобного изображения человеческого тела, где нагота была бы представлена столь явно откровенно и с такой кричащей силой. Скандал не замедлил разразиться среди части посетителей выставки, пусть даже незначительной. Но к моему сожалению, скандал иного рода учинили некоторые художники. Они, видите ли, надеялись, что я изображу пешие и конные строи воинов, закованных в стальные латы, боевые повозки, штандарты и прочие батальные атрибуты. Но я ничего такого не показал в своем рисунке, сняв с солдат их доспехи и убрав лошадей, повозки, знамена. У меня нет даже оружия. Присутствует только человек в своем естестве, как это было с Давидом. На моем рисунке человек предстает без облачений и украшений, цельный в своей первозданности и сильный мощью собственных мускулов. Никаких горящих гневом глаз и искаженных ужасом лиц. Такое решение возмутило и обескуражило многих наших мастеров. Зато теперь они могут отвести душу и вдоволь насладиться всей этой мишурой перед батальной сценой Леонардо, изобилующей деталями.

Он действительно изобразил  жаркую схватку между воинами, наносящими смертоносные удары направо и  налево. В их лицах не осталось более  ничего людского, и они настолько  искажены, что напоминают уродливую карикатуру на человека. Леонардо показал страшную трагедию, когда ослепленные гневом люди готовы испить вражьей крови, коль дать им волю. В этом адском месиве участвуют ни в чем не повинные лошади, которые вздыбились и готовы, кажется, растерзать все и вся. Ноги у животных напружинены до предела, а жилы натянуты, словно стальные струны. Никому не суждено уцелеть в этой кровавой резне, даже воину, который старается прикрыться щитом от удара врага.

Я еще ни разу не говорил, а теперь, думаю, настала пора сказать, что дата появления на свет моего Давида часто отмечается в официальных документах флорентийских нотариусов, которые проставляют ее рядом с числом текущего дня. Ее высекают даже на фасадах и ведут от нее отсчет при указании времени постройки здания.

Давид стал символом. Флорентийцы  и чужестранцы — все смотрят  на него с восхищением и любовью, словно он самый замечательный герой  нашего времени. Даже Медичи вынуждены  преклоняться перед ним. Пожалуй, впервые  в жизни произведение искусства  стало знамением времени, в чем я глубоко убежден. Более того, считаю своим долгом признать, хотя ранее не сделал этого, что в Давиде отразил самого себя. Твердо верю, что в любом моем творении отражен мой духовный облик...

 

 

2.3. Гробница папе Юлию II

 

 

Флоренция, май 1505 года.

Какая отрада вновь оказаться  в родном городе. Мы неизменно находим  здесь частицу самих себя, оставленную  при расставании. Через несколько  дней отправлюсь отсюда в Каррару, чтобы  раздобыть мрамор для усыпальницы  Юлия II. После долгих раздумий папа призвал меня к себе на прошлой неделе во дворец и дал четкие указания относительно собственной гробницы, которая будет установлена в новом соборе, возводимом позади нынешней базилики св. Петра. Мы с Сангалло нашли очень удачным такое решение папы.

Хочу отметить, что представленный мной проект усыпальницы вызвал одобрение папы и явно ему понравился. Так что не зря я потрудился, хотя не был уверен до конца в намерениях папы. Папа Юлий — человек своеобразный. Ему достаточно малейшей зацепки, чтобы с поразительной легкостью изменить свое мнение. И хотя контракт подписан и мне выдан на руки значительный задаток, меня не покидает чувство неуверенности и страха.

Продолжаю усиленно работать над эскизами статуй для гробницы папы Юлия II. Одновременно занят поисками мрамора в нашей округе и в Карраре. Иногда удается выкроить время и посидеть над «Святым семейством» для четы Дони

Стоит мне заговорить о мраморе и торопливости папы, как я начинаю чувствовать  стеснение в груди, словно мне  недостает воздуха, уверенность меня оставляет, опускаются руки. При всем при том я горю желанием во что бы то ни стало сотворить памятник папе Юлию. Ведь только эта работа позволит воплотить все мои художественные замыслы, включая и скульптуру.

Рим, май 1513 года.

Вернулся в Рим из дома, где провел почти полгода. За время моего отсутствия произошло немало событий, о которых следует здесь вспомнить.

Прежде всего хочу сообщить о том, что более всего  меня опечалило. 21 февраля умер Юлий II, почти через четыре месяца после освящения моих фресок в Сикстинской капелле. Всем было известно, что папа давно хворает, но никто не мог предположить, что конец его так близок. Даже я, хотя и знал покойного очень хорошо. Он ушел от нас, не дожив до своего семидесятилетия.

Сейчас принято говорить, что человек он был строптивый, и такое мнение широко бытует среди людей. Но оно не отвечает действительности. Юлий II обладал железным характером и человек был своевольный. Но его своеволие не следует путать с довольно распространенным самодурством. Оно, скорее всего, было порождением его собственного нрава; порою он был способен пересмотреть принятое решение и отрешиться от него, коли это диктовалось интересами дела. Но уж если им овладевала какая-нибудь идея, он становился непоколебимым и упрямо противился каким бы то ни было возражениям. Таким он был в государственных делах, в отношениях с другими странами и даже в общении с друзьями. Таким он был и по отношению ко мне.

Будучи еще во Флоренции, я неожиданно для себя узнал, уже  после его кончины, что в своем  завещании он распорядился, чтобы я продолжил работу над его монументом. Таким образом, он никогда не расставался с этой идеей, хотя я думал иначе, особенно когда папа поручил мне расписать свод в Сикстинской капелле. Итак, Юлий II пожелал, чтобы его монумент был завершен лишь после того, как будет расписана капелла папы Сикста IV из рода Делла Ровере.

Возможно, он принял обет в память папы Сикста, своего родного  дяди, а может быть, просто дал  самому себе такой зарок. Но я выполню  его волю и создам невиданный доселе и ни с чем не сравнимый монумент.

В настоящее время, помимо росписей в капелле Паолина, руковожу работами по возведению гробницы Юлия II в римской церкви Сан Пьетро ин Винколи. Рафаэлло да Мантелупо, коему с согласия Делла Ровере я поручил изваяние некоторых скульптур, далеко уже продвинулся в деле.

Надеюсь, к середине будущего года гробница будет готова, тогда  наконец и завершится последний  акт этой затянувшейся трагедии. Июль 1544 года.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Заключение

 

 

Микеланджело был сыном  своего века. Но он был и великим новатором, намного определившим свою эпоху и указавшим пути развития гуманистического реалистического искусства на много веков вперед. Ему выпал гордый удел – его искусство было вызвано к жизни гигантским подъемом, взлетом творческой энергии человечества, который мы зовем эпохой Возрождения.  И он, сын своего времени – этой вершины вершин итальянской истории, - воплотил его идеи и идеалы в скульптуре и живописи, в зодчестве и слове – с размахом и мощью гения. И он же, когда «время пошло на склон», когда инквизиция душила мысль и слово, остался непобежденным, страдающим, одиноким и все таки непобежденным, исполином, которому сродни горные высоты и твердость каменной глыбы.

Вся его жизнь –  борьба за утверждение права человека на свободу, творчество, счастье. Жизнь – долгая, полная превратностей, несбывшихся надежд, неосуществленных замыслов, охватывающая более семидесяти лет ярчайшего горения. Уже на склоне лет прославленный гений, непререкаемый авторитет в области искусства, все еще не удовлетворенный собой, говорил, что «только начал читать по слогам в своей профессии». Между тем того, что было им исполнено, с избытком хватило бы на несколько творцов.

Подобно творениям любимых  Микеланджело мыслителей и поэтов –  Платона, Данте, Петрарки, подобно созданиям гениев следующих столетий – Шекспира и Гете, Баха и Бетховена, Александра Иванова и Пушкина, Достоевского и Толстого – содержание произведений великого мастера Возрождения бесконечно, бездонно, глубоко. Каждый век, каждое новое поколение людей прочитывает их по-своему, находит в них ответы на свои вопросы, отклик своим устремлениям.

Искусство Микеланджело обращено к каждому человеку и  ко всему человечеству. В этом его  непреходящий смысл и значение. Исполненные  трагедийного пафоса и бесстрашной жажды истины, совершенные пластически, образы Микеланджело говорят и сегодня о высших общечеловеческих идеалах, о величии борьбы за них.

 

Список использованной литературы

 

 

1. Роландо Кристофаннели. Дневник Микеланджело неистового. – М., 1980.
2. Алтаев Ал. Микеланджело.-Петрозаводск.:Карельское книжное издательство,1966.
3. Кузьмина М.Т.Микеланджело Буонарроти.-М.:Знание,1975.
4. Брошюра посвящена гениальному итальянскому скульптору, живописцу, архитектору и поэту, одному из великих представителей художественной культуры эпохи Возрождения.
5. Ротенберг Е. Микеланджело.-М.:Искусство,1965
6. В этой книге автор не ставил перед собой задачи дать целостный очерк жизни и творчества Микеланджело и счел возможным сосредоточить свое внимание на некоторых основных вопросах творческого метода Микеланджело, рассмотрение которых позволяет оценить отдельные стороны его великого вклада в искусство итальянского Ренессанса.
7. Алпатов М.Замахнувшийся мальчик Микеланджело. Этюды по истории западноевропейского искусства.-М.,1963
8. Гримм Г. Микеланджело Буонарроти,т.1.-Спб,1912
9. Губер А. Микеланджело.-М.,1953
10. Дживелегов А. Микельанджело («Жизнь замечательных людей»).-М.,1938
11. Кондиви А. Переписка Микеланджело Буонарроти и жизнь мастера, написанная его учеником Асканио Кондиви.-Спб,1914
12. Кушнеровская Г.Микеланджело.- М.: Молодая гвардия,1977
13. Любимов Л. Небо не слишком высоко. Золотой век итальянской живописи.- М.: Детская литература,1970