И. Лакатос

  Исследовательская  программа имеет успех, если  она успешно разрешает проблемы, и она проваливается в случае, если не способна решить эти проблемы.  

  В рамках  успешно развивающейся программы  удается разрабатывать все более  совершенные теории, которые объясняют  все больше и больше фактов. Именно поэтому ученые склонны  к устойчивой позитивной работе в рамках подобных программ и допускают определенный догматизм в отношении к их основополагающим принципам. Однако это не может продолжаться бесконечно. Со временем эвристическая сила программы начинает ослабевать, и перед учеными возникает вопрос о том, стоит ли продолжать работать в ее рамках.  

  Лакатос  считает, что ученые могут рационально  оценивать возможности программы  и решать вопрос о продолжении  или отказе от участия в  ней (в отличие от Куна, для  которого такое решение представляет  собой иррациональный акт веры). Для этого он предлагает следующий критерий рациональной оценки "прогресса" и "вырождения" программы.  

  Программа,  состоящая из последовательности  теорий Т1, Т2 ... Тn-1, Тn прогрессирует,  если:  

• Тn объясняет  все факты, которые успешно объясняла Тn-1;  

• Тn охватывает большую эмпирическую область, чем  предшествующая теория Тn-1;  

• часть предсказаний из этого дополнительного эмпирического  содержания Тn подтверждается.  

  Т.е. в  прогрессивно развивающейся программе  каждая следующая теория должна успешно предсказывать дополнительные факты.  

  Если же  новые теории не в состоянии  успешно предсказывать новые  факты, то программа является "вырождающейся". Обычно такая  программа лишь задним числом  истолковывает факты, которые  были открыты другими, более успешными программами.  

  На основе  этого критерия ученые могут  установить, прогрессирует или нет  их программа. Если она прогрессирует,  то рационально будет придерживаться  ее, если же она вырождается,  то рациональным поведением ученого  будет попытка разработать новую программу или же переход на позиции уже существующей и прогрессирующей альтернативной программы. Но при этом Лакатос говорит, что “нельзя свертывать вновь возникшую исследовательскую программу лишь потому, что она не сумела одолеть более сильную программу-соперницу... Пока новая программа не будет реконструирована рациональным образом как прогрессивное самодвижение проблемы, в течение определенного времени она нуждается в поддержке со стороны более сильной и утвердившейся программы-соперницы”.  

  Таким образом,  главная ценность программы - ее способность пополнять знания, предсказывать новые факты. Противоречия  же и трудности в объяснениях  каких-либо явлений, как считает  И. Лакатос, не влияют существенно  на отношение к ней ученых. В геометрии Евклида на протяжении двух тысяч лет не удавалось решить проблему пятого постулата.  

  Многие десятилетия  на весьма противоречивой основе  развивались исчисление теорий  вероятностей, теорий множеств.  

  Известно, что  Ньютон не мог на основании механики объяснить стабильность Солнечной системы и утверждал, что Бог исправляет отклонения в движении планет, вызванные различного рода возмущениями.  

  Несмотря  на то, что такое объяснение  вообще никого не удовлетворяло,  кроме, может быть, самого Ньютона, который был, как известно, очень религиозным человеком (он считал, что его исследования в теологии не менее значимы, чем в математике и механике), небесная механика в целом успешно развивалась. Эту проблему удалось решить только в начале XIX в.  

  Дарвин не мог объяснить так называемого "кошмара Дженкинса", и, тем не менее, его теория успешно развивалась. Известно, что дарвиновская теория базируется на трех факторах: изменчивости, наследственности и отборе. У любого организма имеется изменчивость, осуществляющаяся ненаправленным образом. В силу этого изменчивость только в небольшом количестве случаев может быть благоприятной для приспособления данного организма к окружающей среде. Какая-то изменчивость не наследуется, какая-то наследуется. Эволюционное значение имеет наследуемая изменчивость. По Дарвину, большую возможность для будущего имеют те организмы, которые наследуют такого рода изменения, которые дают им большую возможность для приспособления к окружающей среде. Такие организмы лучше выживают и становятся основой для нового шага эволюции.  

  Для Дарвина  законы наследования - то, как наследуется  изменчивость, - имели решающее значение. В своей концепции наследования  он исходил из той идеи, что  наследственность осуществляется  непрерывным образом.  

  Представим  себе, что белый человек попал  на Африканский континент. Признаки  белого, в том числе и "белизна", будут, по Дарвину, передаваться  следующим образом. Если он  женится на негритянке, то у  их детей будет половина крови  "белой". Поскольку на континенте белый один, то его дети будут вступать в брак с неграми. Но в таком случае доля "белизны" будет убывать и, в конце концов, исчезнет. Эволюционного значения она иметь не может.  

  Такого рода  соображения высказал Дженкинс. Он обратил внимание на то, что положительные качества, которые способствуют приспособлению организма к среде, встречаются крайне редко. И, следовательно, организм, который будет иметь эти качества, заведомо встретится с организмом, который эти качества не будет иметь, и в последующих поколениях положительный признак рассеется. Следовательно, он не может иметь эволюционного значения.  

  Дарвин никак  не мог справиться с этой  задачей. Не случайно это рассуждение  получило название "кошмара Дженкинса". У дарвиновской теории были  еще и другие трудности. И хотя к учению Дарвина на разных этапах относились по-разному, но дарвинизм никогда не умирал, всегда у него были последователи. Как известно, современная эволюционная концепция - синтетическая теория эволюции - базируется на идеях Дарвина, соединенных, правда, с менделеевской концепцией дискретных носителей наследственности, которая и ликвидирует "кошмар Дженкинса".  

  В рамках  концепции И. Лакатоса становится  особенно очевидной важность  теории и связанной с ней  исследовательской программы для деятельности ученого. Вне ее ученый просто не в состоянии работать. Главным источником развития науки является не взаимодействие теории и эмпирических данных, а конкуренция исследовательских программ в деле лучшего описания и объяснения наблюдаемых явлений и, главное, предсказания новых фактов. Поэтому, изучая закономерности развития науки, необходимо особое внимание уделять формированию, развитию и взаимодействию исследовательских программ.  

  И. Лакатос  показывает, что достаточно богатую  научную программу всегда можно защитить от любого ее видимого несоответствия с эмпирическими данными. Эти идеи очень важны. Они позволяют понять, с одной стороны, как научные концепции преодолевают стоящие на их пути барьеры, а с другой - почему всегда существуют альтернативные исследовательские программы.  

  Мы знаем,  что даже тогда, когда эйнштейновская теория относительности вошла в контекст культуры, антиэйнштейновские теории продолжали жить. А вспомним, как развивалась генетика. Ламаркистские идеи воздействия внешней среды на организм защищались, несмотря на то, что была масса фактов, которые противоречили этому.  

  Достаточно  сильная в теоретическом отношении  идея всегда оказывается достаточно  богатой для того, чтобы ее  можно было защищать. С точки  зрения И. Лакатоса, можно "рационально  придерживаться регрессирующей программы до тех пор, пока ее не обгонит конкурирующая программа, и даже после этого всегда существует надежда на временность неудач». Однако представители регрессирующих программ неминуемо будут сталкиваться с всевозрастающими социально-психологическими и экономическими проблемами.  

  Конечно,  никто не запрещает ученому  разрабатывать ту программу, которая  ему нравится. Однако общество  не будет оказывать ему поддержки.  

  "Редакторы  научных журналов, - пишет И. Лакатос, - станут отказываться публиковать  их статьи, которые, в общем, будут содержать либо широковещательные переформулировки их позиции, либо изложение контрпримеров (или даже конкурирующих программ) посредством лингвистических ухищрений. Организации, субсидирующие науку, будут отказывать им в финансировании...". "Я не утверждаю, - замечает он, - что такие решения обязательно будут бесспорными. В подобных случаях следует опираться на здравый смысл".  

  В своих  работах Лакатос показывает, что  в истории науки очень редко  встречаются периоды, когда безраздельно господствует одна программа (парадигма), как это утверждал Кун. Обычно в любой научной дисциплине существует несколько альтернативных научно-исследовательских программ. Т.о. история развития науки, по Лакатосу, - это история борьбы и смены конкурирующих исследовательских программ, которые соревнуются на основе их эвристической силы в объяснении эмпирических фактов, предвидении путей развития науки и принятии контрмер против ослабления этой силы. Конкуренция между ними, взаимная критика, чередование периодов расцвета и упадка программ придают развитию науки тот реальный драматизм научного поиска, который отсутствует в куновской "нормальной науке".  

  Т.е. по  сути дела, здесь И. Лакатос  воспроизводит в иных терминах, в более дифференцированном виде куновскую концепцию развития науки на основе парадигм. Однако при интерпретации движущих причин смены исследовательских программ, конкретных механизмов развития науки Лакатос не разделяет взгляды Куна. Он видит в науке внутреннюю и внешнюю историю. Внутренняя история науки базируется на движении идей, методологии методик научного исследования, то, что, по словам Лакатоса, составляет собственно содержание науки. Внешняя история - это формы организации науки и личностные факторы научного исследования. Кун подчеркивал огромное значение этих "внешних факторов", Лакатос же отдает им второстепенное значение.  

  Пока наука  скорее похожа на поле битвы  исследовательских программ, чем  на систему изолированных островков.  “Зрелая наука состоит из исследовательских  программ, не столько предвосхищающих новые факты, сколько ищущих вспомогательные теории, в этом, в отличие от грубой схемы "проверка и ошибка", ее эвристическая сила”. Слабость исследовательских программ марксизма и фрейдизма Лакатос видел именно в недооценке роли вспомогательных гипотез, когда отражению одних фактов не сопутствовало предвосхищение других необычных фактов.  

  Выродившейся  называет Имре Лакатос исследовательскую  программу марксизма. “Какой  новый факт был предсказан  марксизмом, скажем, начиная с 1917 года?” Антинаучными называет он известные предсказания об абсолютном обнищании рабочего класса, о грядущей революции в наиболее развитых индустриальных державах, об отсутствии противоречий между социалистическими странами. Скандальный провал подобных пророчеств марксисты объясняли сомнительной “теорией империализма” (для того чтобы сделать Россию “колыбелью” социалистической революции). Нашлись “объяснения” и Берлину 1953 г., и Будапешту 1956-го, и Праге 1968-го, и русско-китайскому конфликту.  

  Если программа Ньютона привела к открытию новых фактов, то теория Маркса осталась позади фактов, давая объяснения вдогонку событиям. А это, отмечает Лакатос, симптомы вырождения. Т.о. концепция исследовательских программ И. Лакатоса может, как это он сам демонстрирует, быть применена и к самой методологии науки. 

Формализм в  науке 

   И. Лакатос  уделяет внимание проблеме научного  формализма. Этой проблемы он  касается в своей книге “Доказательства  и опровержения” и прослеживает  ее на основе философии математики, как наиболее близкому направлению философии науки.  

  И. Лакатос  пишет, что в истории мысли  часто случается, что при появлении  нового мощного метода быстро  выдвигается на авансцену изучение  задач, которые этим методом   должны быть решены, в то время как все остальные игнорируются, даже забываются, а изучением его пренебрегают. Он утверждает, что именно это как будто произошло в нашем столетии в области философии математики в результате ее стремительного развития.  

  Предмет  математики состоит в такой абстракции математики, когда математические теории заменяются формальными системами, доказательства - некоторыми последовательностями хорошо известных формул, определения - "сокращенными выражениями, которые "теоретически необязательны, но зато типографически удобны".  

  Школу математической  философии, которая стремится  отождествить математику с ее  математической абстракцией (а  философию математики - с метаматематикой), И. Лакатос называет "формалистской"  школой. Одна из самых отчетливых  характеристик формалистской позиции находится у Карнапа[3]. Карнап требует, чтобы:  

а) философия  была заменена логикой науки...,